«Отойти от себя и пойти к другим» (Из истории Марфо-Мариинского сестричества)

«Надо отойти от себя и пойти к другим…

Пойдите к другим, пожалейте других, и ваши скорби

сольются с их и обратятся даже в радость, что облегчили других»

И.С. Шмелёв

Предисловие

Для меня сейчас, как и для многих моих ровесников, нет вопроса актуальнее, чем вопрос о любви. Почему это слово так многозначно и в чем его главный смысл? Я давно пытался начать это расследование, искал ответы и в жизненных ситуациях, и в диалогах со старшими, и в книгах, в том числе в серьезных святоотеческих трудах. Не всегда и не всё было понятно и в них. Скажем даже так: поиск истины между эгоизмом века и высокими идеалами стал заводить меня в тупик.

Дверца открылась неожиданно – я увидел один из ответов в нашем белгородском журнале «Добродетель». В нём для меня стала откровением история нашего Сестричества милосердия. Я взглянул на родной Белгород по-новому и увидел: всё это время его улицы, его меловые горы, его неприветливые, отчужденные дома согревались человеческой добротой. За обыденностью городской суеты скрывались настоящие подвиги. О них, о настоящей, живой любви, и будет мой очерк.

Часть 1. «Две лепты»

Есть в Евангелии от Луки короткий, но пронзительный эпизод. Христос, наблюдая за людьми, бросающими пожертвования в сокровищницу, увидел бедную вдову, которая положила две самые мелкие монеты — лепты. И сказал ученикам: «Эта бедная вдова положила больше всех. Ибо все те от избытка своего положили в дар Богу, а она от скудости своей положила все пропитание свое, какое имела».

История Марфо-Мариинского сестричества — это и есть история этих имеющих не более «двух лепт». И дающих не от избытка, а от недостатка — пусть временного — материально. Зачастую неустроенные, его первые сестры не жалели ни времени, ни сил, ни любви, неустанно внося свои «лепты».

В октябре этого года нашему сестричеству исполнилось тридцать лет. Это цельное, долгое время, которое мы сможем понять, только заглянув в глубину вод их непрерывно текущей духовной жизни. Мы знаем, что в годы советской власти русским церквям не разрешали заниматься организованной благотворительностью, даже наказывали за это. Поэтому подъём бескорыстной помощи разного рода нуждающимся пришёлся только на 90-е годы. В 1995 году по благословению митрополита Иоанна было создано Марфо-Мариинское Сестричество милосердия. В обществе появилась потребность в добрых делах, и эти дела и люди, их совершающие, тоже появились.

«Честно говоря, я чуть в обморок не упала. Развалины. Покровский храм в лесах, в Успенско-Николаевском вообще хлебозавод, вовсю действующий. Бытовых условий никаких, даже воды нет. Надо отсюда бежать, подумала, вот только переночую и уеду…» – вспоминает игуменья Серафима, тогда еще просто послушница, приехавшая в Белгород.

Однако она не уехала. Что удержало её среди таких развалин, при полном отсутствии нормального быта? Только одно – духовная сила, которая оказалась сильнее материальной разрухи. Именно об этом она скажет позже: «Царил дух любви, взаимопонимания. И скучать было некогда...».

Дух любви и добра и стал тем магнитом, что притянул к себе первых тридцать сестёр... И я не перестаю удивляться, как в труднейших условиях того времени люди откликались на призыв, и откликались с радостью. Вроде бы как всегда были такие женщины, что помогали тайно, не выставляя напоказ свою помощь. Но ведь были и другие люди, которые делали добро, наоборот, напоказ, чтобы их отметили. А ведь большая часть этого костяка сестёр, из этих первых тридцати человек, были как мы, были обыкновенными людьми…

Нет, необыкновенными! Они все были с большим сердцем. Большое сердце есть не у всех. Так что ответ кроется не в изменении условий, а в изменении душ. В изменении состояния общества. В появлении жажды настоящего дела. Как говорил протоиерей Сергий Клюйко: «Люди соскучились по настоящим добрым делам. Не по показным, после которых дают медальки, грамоты, премии, а по тем, которые делаются Христа ради».

Он и стал духовником этой зарождавшейся общины, главным её «прорабом» и добытчиком. Его энергия в те годы казалась чудом: он одновременно вёл стройку, служил, растил своих детей и нёс слово Божие в больницы и тюрьмы. Когда его спрашивали, откуда силы, он говорил не о деньгах и стройматериалах, а о сути дела милосердия: «…Сестричество милосердия – это в значительной степени здоровая община. Человек, попадая сюда, вскоре начинает раскрываться, меняться, избавляться от того, что ему в жизни мешает. Не делая добра, погрязая в суете, мельчаем и при всех наших внешних достижениях становимся несчастными. А прикасаясь к большому делу, оживаем, становимся причастными к великому божественному домостроительству. И другой награды мы ждать не должны. Мы стараемся ради качества своей души. Поэтому и ищем этого труда – Христа ради…»

Часть 2. Один день сестры Нины

…Раннее утро.

В восемьдесят четыре года каждое утро испытывает тебя на прочность: ноют суставы, тяжелеют ноги и руки. Но в сознании — мысль: сегодня вторник. А значит, после завтрака — дорога в областную больницу. Там ждёт слепой товарищ — коммунист, с которым можно поговорить о жизни, и ещё больная из дальнего села, которой вчера она обещала принести молитвослов.

Нина открыла глаза, несмотря на слабость, и медленно поднялась с кровати. Начинался обычный день сестры милосердия.

Ежедневную рутину прервал телефонный крик. Звонил один из множества её знакомых. Она выслушала все жалобы на здоровье, о том, что у него случилось, и когда мужчина попросил совета, то Нина бодро взяла свои тетради с записями и начала помогать — советами, житейскими мудростями.

Ближе к полудню она пришла в областную больницу. Что сегодня пошлёт Господь? Чем, кому сможет она помочь сейчас? Шла неспешно, осторожно, но уверенно. «Всё управится». Сумка полна не только её вещами: здесь и баночка домашнего варенья, и обещанная книжица, и переписанные от руки заметки, и несколько журналов.

Вошла в отделение. В коридоре — дым табака и терпкий запах лекарств. Во всех палатах, как всегда днём, — суматоха и сумятица. Стремительно двигаются и отдают распоряжения врачи, громко общаются меж собой пациенты. Но от шума и гомона, от голосов такого множества живых людей становилось спокойно и легко на душе.

Нина зашла в одну из палат и отдала молитвослов исхудавшей, анемичной девушке. Та смотрела на нее с любопытством и без особой благодарности. А Нина и не ждала благодарности, просто разговаривала, утешала девушку: мол, «на всё воля Божья», «рада за Вас», «почитайте, станет легче…» — и отправилась дальше по бесконечным своим делам.

Рутина, рутина… Непроходящий сердечный зов — надо помочь! — выставлял перед нею всё новые и новые проблемы. «Нужна перевязка — где достать материалы?», «Нужно слово», «Нужны Вы». Нужна — идет.

Вот уже и вечер.

В одной из палат её встретила не просьба, а вызов. Пожилой мужчина бросал прямо в лицо едкие слова: «А вот я не верую. Не верю ни в Бога, ни в черта. Всю жизнь прожил — и не видел!.. Если б Бог был, то люди не страдали бы так!».

По старой учительской привычке Нина даже бровью не повела. Не вступать в спор, не доказывать — её правило. «Ну и ладно, — тихо ответила она, — ну и Господь с вами». И уже развернулась к выходу, решив, что на сегодня дела окончены.

Однако в коридоре её окликнул другой мужчина, тоже с вопросами.

— Давайте зайдём с Вами куда-нибудь в палату, поговорим.

— Подождите минутку. Тут другое дело.

Оказывается, этот человек обошёл три или четыре палаты, собрав в одной палате целую уйму мужчин. Было заметно, что все они были уставшими, измученными болезнью скептиками. Взгляды потухшие, движения замедленные. Но прозвучал приказ «организатора»: «Тихо!» Все расселись по койкам и табуреткам, образовав кольцо. В центре оставили один стул — для неё.

— Ну, рассказывайте!

И началась беседа — не проповедь — в этой тесной больничной камере, наполненной запахом йода и табака. Минут сорок длился их разговор. Нина не поучала, не читала лекций. Она отвечала на житейские вопросы: о том, где искать силы, когда они кончились; о том, как справляться с болью; отчего в жизни несправедливость и трудности — и о многом другом. Говорила тихо, внятно. И постепенно шум в комнате стихал. Все наблюдали за выражением её доброго старческого лица, и, несмотря на морщины, казалось оно и светлым, и как будто молодым.

«Вот видите, — сказал на прощанье один из них, с какой-то новой, непривычной мягкостью, — если б нам побольше вот так, по-доброму, рассказывали, так мы что-то знали бы... Спасибо Вам большое». В эти мгновения лица у мужчин были тоже добрые и светлые.

Вернулась домой она в поздних сумерках. Заварила чай, собралась попить, но опять прозвучал звонок. Звонила та больная худенькая девушка. Они долго разговаривали. Девушка поблагодарила за молитвослов, сказала, что действительно легче стало на душе, когда читала молитвы, да и физически стало как будто легче.

Слово за слово — вот уже и спать пора. Но засыпала она радостная и умиротворенная. «Ну как можно жить без добрых дел! Пуста и безрадостна жизнь только для себя…».

Часть 3. Сестры милосердия

Этот день — не из хроники одной конкретной биографии. Это собирательный образ, соединяющий в себе многие похожие портреты и судьбы. В чертах этой «Нины» легко угадываются и Нина Назарова, до последнего месяца своей долгой жизни не пропускавшая послушания, и другие сёстры, чьи дни и ночи проходили так же.

Я ими всеми искренне восхищаюсь и поэтому хочу рассказать о некоторых из них.

Например, кто же была эта женщина, чей обычный день я описал и чья обыкновенная старость была такой необыкновенной?

НИНА ИЛЛАРИОНОВНА НАЗАРОВА

Нина Илларионовна пришла в сестричество не юной девушкой, а уже пенсионеркой. Бывший педагог, она вдруг ощутила, что «заслуженный отдых – это не отдых, а наказание». Пустота грозила поглотить её. Пока не услышала об отце Сергии, о возрождаемом сестричестве и не решила: «Если батюшка за это дело взялся, значит, дело будет».

Так начался её путь в сестричестве, на поприще которого ее преподавательский опыт и такт стали орудием милосердия, а искренняя жажда добрых дел — залогом в деле спасения других людей от духовной слабости. Она объясняла, почему её радует помощь даже самым тяжелым больным: «Когда дел много, тогда душе спокойней…».

Но не одна Нина Назарова жила по такому принципу. Вот лишь некоторые из тех, чьими судьбами я вдохновлялся. Имена всех я хочу написать с большой буквы – они этого заслуживают.

АЛЕКСАНДРА ПЕРЬКОВА (1937-2018). Старшая сестра, которая организовывала и дисциплинировала всё сестричество. Её правилом стала цитата из И.С. Шмелёва: «Надо отойти от себя и пойти к другим». И она воплощала это буквально, всегда была ответственным человеком. Александра могла проснуться среди ночи от телефонного звонка, выслушать нуждающегося человека, а иной раз срочно подняться с постели и пойти или поехать к нуждающемуся на дом. Не все на такое способны.

Она, не боясь грязи, гноя, омывала раны бездомным. Её строгость к себе задала высоту, до которой другим предстояло дорасти. Она была тем камнем, о который вытачивали характер те, кто послабей.

Без этой воли и внутренней ответственности не было бы той несгибаемости, что позволила сестричеству выстоять в самые трудные времена.

ЛЮБОВЬ КОБЦЕВА (1930-2008). Любовь Гавриловна была воплощением настоящего терпения. Даже после инсульта она не оставила дело сестричества - взяла на себя уход за брошенной тяжелобольной женщиной с непростым, капризным характером. На вопрос, зачем ей, самой тоже больной, это нужно, она ответила: «Больше некому». И в этом ответе кроется вся сила и мощь её натуры. Любовь Кобцева принимала боль окружающих как свою собственную и с беспредельным терпением держала перед Богом ответ.

ЕКАТЕРИНА СТАСЮК (1931-2021). Одна из первых сестёр, которые добровольно ухаживали за больными задолго до создания сестричества. Когда ей, постаревшей, одряхлевшей, предложили сменить это тяжкое послушание, она даже возмутилась: «Нет, я не могу его оставить, до конца дней буду с ним – это теперь мое главное дело в жизни». И сдержала своё слово. Также нужно отметить, что сестра Екатерина до конца своих дней читала Псалтирь «по кругу» – и её молитва за людей тоже была не только словом, но и делом.

ТАТЬЯНА ДЬЯКОВА («ТЮРЕМНАЯ ДАМА»). Ей досталось очень тяжёлое послушание – приходить в тюрьмы, общаться с заключёнными, говорить с ними, передавать помощь, а иногда и искать источники этой помощи. Она разбила стереотип, что, мол, сестры милосердия - это кроткие и тихие существа, источающие мир и утешение и не способные на активные дела и вмешательство в сложившиеся отношения. Заваленная письмами из зон, она становилась настырной и неугомонной: искала лекарства, одежду, продукты для «зэков». А не все готовы были помочь отщепенцам. Но Татьяна говорила: «Мы помогаем не преступникам, мы помогаем людям – нашим братьям и сёстрам». Даже родные и знакомые Татьяны не могли не поддаться ее воодушевлению, она и их втягивала в дело служения обездоленным. Её упрямая доброта разбивала панцирь равнодушия общества к этой стороне жизни.

ИНОКИНЯ ТИХОНА ЧИРКИНА («МАТУШКА ТАТЬЯНА»). В памяти всех бездомных нашего города, безработных, опустившихся был этот адрес: улица Пушкина, 19. Её послушание было – превращать самые различные пожертвования в ту единую помощь, которая выглядит как помощь, а не как подачка. Она сортировала, маркировала, упаковывала, развозила, передавала. Благодаря ей ненужные вещи одного человека превращались в спасение для другого. С раннего утра, бывало, стояли люди возле монастырских ворот и ждали «матушку Татьяну». Их можно было понять. И к тому же добрые «стражи порядка» с вокзалов подсказывали приезжим людям: «Идите в женский монастырь, там вам помогут – и едой, и одеждой, и подсказкой».

Послесловие 

Да, их было много, много больше, чем можно здесь назвать и рассказать. Инна Буивит, Татьяна Бурьянова, Наталья Ботина, Екатерина Цыгулёва, Елена Соколова, Вера Толбатова… Перечислять можно долго. Но важно не это. Важно, что все они — и названные, и множество неназванных, но достойных быть названными — жили по закону Шмелёва: «отойти от себя и пойти к другим».

Некоторые из этих людей и сейчас живут среди нас. Мы идем с ними в одной городской толпе, не зная об их существовании и об их заботах. Это может быть любой знакомый нам человек. Но каждый ли готов на такое самопожертвование? Имеем ли мы право требовать от ближнего подвига, не зная, что у него внутри? А сами мы? Готовы так жить? Какую «лепту» вносим или собираемся вносить?

Но как бы мы ни жили, наша жизнь освещена и согрета такими людьми, которые не ждут ответа, не ищут оправданий, а идут и помогают. Их жизни и дела — повседневный, ежедневный урок любви и милосердия.

Николай Клюйко, ЧОУ «Православная гимназия г. Белгорода»