Пшенная каша для Василька

Васильку пшенная каша надоела. Он, конечно, своего неудовольствия не выражал и со всеми ребятишками из церковно-приходской школы тоже уселся за стол. Но вот кушать не хотелось.

Другие мальчики и девочки после молитвы спокойно разобрали ложки и кружки с компотом да и приступили к трапезе, а вот Василек начал ковыряться в своей миске с задумчивым видом. Нет, он понимал, что идет Великий пост, но почему-то у него в голове представлялась эта же самая каша, но с луковой зажаркой на сале, и ничего с собой поделать паренек не мог.

В этот момент в небольшую столовую вошел член попечительского совета, знаменитый кузнец Ной Авраамович Кельт. Он взял свою порцию у поварихи тети Даши да и примостился вместе с детьми на самом краешке стола, как раз рядом с Васильком.

Кельт кушал пшенку с явным удовольствием, даже не обращая внимания, как крупинки кашицы попадали на его бороду, а еще он заедал ее большим куском ржаного хлеба, не забывая прихлебывать компот из большой глиняной чашки.

Василек поморщился. И это не осталось незамеченным кузнецом. Тот усмехнулся, отставил в сторону пустую миску и произнес:

– Что-то у тебя не так, раб Божий Василий, сын Иванов?

Мальчишка вздрогнул и попытался отмолчаться. С попечителем и уважаемым в селе человеком связываться не хотелось: вдруг расскажет папаше, а у того все строго – ремнем приголубит за здорово  живешь, мало не покажется.

– Нет, друг мой ситный, от меня так просто не отделаешься. Игра в молчанку не пройдет. Клянусь камнем святого Иакова! Пшенную кашу ты явно не любишь, – пробасил противный Кельт.

– Ной Авраамович, простите Христа ради! Но дома мамка пшенку варит, и здесь ее тоже дают. Вот на той неделе в школе гречневая каша была. Просто объедение.

Тут Василек аж зажмурился от приятного воспоминания.

– Да, ты, Василий, к гурманам решил себя причислить?

– Не знаю никаких урманов-басурманов, Ной Авраамович.

Но от пшенной каши душу воротит.

– А хочешь я тебе одну историю поведаю? – неожиданно спросил кузнец.

Василек заметил, как на их разговор обернулась вся детвора и навострив уши стала внимательно прислушиваться.

– Расскажите, ваше благородие.

– Благородие я еще то! – хохотнул попечитель. – В нашем роду-племени все почитай что благородия, от единого предка-короля происхождение ведем. Да дело не всем…

Ной Авраамович привстал, перекрестился…

– В Великую войну я на Балканах служил. Как и положено почтенному кельту, при артиллерии, конечно.

Зажали наш полк на Вранецких высотах боши и сельджуки. Продыху нет. И дирижабль подтянули. Из-за него мы и полевой кухни лишились. Сбросил бонбу – и все, пиши пропало. И кашевар наш Митрофаний погиб. Царствие ему Небесное!

С подвозом продуктов совсем плохо стало. И зима, как на зло, разлютовалась. Горяченького хочется, но костры не распалишь. Летает эта самая дирижабля и вредит.

Но вот через пять дней ночью к нам прорвался обоз. Привел его славный интендант Сава Црневич из теодорцев, да вот беда, три телеги разбили боши и довез он до нас лишь пшенную крупу.

Он потом извиняться начал, но мы его остановили и поблагодарили сердечно. Подвиг не подвиг, но полк он накормил.

Однако горяченького бойцам надо, там, супцу или каши. Но дирижабль днем ничего сварить не даст, а ночью снаружи костры запалишь, супостат на огонь палить станет. Мы у него как на ладошке белое куриное яйцо – со всех сторон видно. По окопам и то на карачках передвигаешься.

Вызвал меня тут подполковник Трефилов и говорит, что хочешь Ной делай, но кухню в большем блиндаже оборудуй, чтобы и при солнышке можно готовить было. За ночь на всех еду не наваришь, котел единственный остался.

Тогда взял я трех солдат и своего двоюродного брата Гедеона, и в блиндаже мы очаг обустроили, а прорубив породу, благо мягкой она оказалась, вывели трубу не вверх, а ниже позиции, чтобы дым уходил в сторону, к нам в тыл.

Кашеварить же взялась женка доблестного интенданта Николина. Самый чистый снег, который смогли набрать по округе, ей бойцы натащили. Забурлила вода в котле…

И вот утром… Радость… Клянусь камнем святого Иакова!

Получили тогда солдатушки по полной миске пшенной каши. И ели ее все без масла. Никто нос не воротил. Офицеры, правда, перцем присыпали. Его пару мешков в свое время у сельджуков отбили.

Я же снедал чисто по-солдатски. Поднесешь ложечку ко рту. Кашка обжигает. Слюнки текут. Желудок волнуется. То-то счастье! Слава Тебе, Боже!

И знаешь, мне тогда почему-то стихи нашего поэта Льва Сергеевича вспомнились. Вроде и ни к селу ни к городу, а вспомнились. И все!

Мне ведь надо совсем немного,

Мне ведь надо совсем чуть-чуть…

Помолившись устало Богу,

Свой обычный продолжить путь.

 ***

Но и надобно мне не мало:

Чтобы в каждый пришедший день

Солнце утром над миром вставало,

Чтобы в зной находилась тень.

 ***

Я хочу, чтоб зимою морозы

Наполняли снега синевой,

А весной развеселые грозы

Ручейки насыщали водой.

 ***

Чтобы в осень листва устилала

Землю золотом и тишиной.

Чтобы птицы на юг улетали,

Но всегда возвращались домой.

***

И хочу, чтобы сердце познало

В свое время – и радость, и грусть,

Чтобы в храмах молитва звучала

И жила моя Светлая Русь.

С той поры и люблю я пшенную кашу.

Все понимается в сравнении, раб Божий Василий!

Едва Ной Авраамович закончил рассказ, как Василек представил себе как наяву: вот он, в солдатской шинели, из любимого котелка черпает кашу обрезанной под сапог ложкой. Плывет утро над Вранецкими высотами. Где-то далеко-далеко тарахтит мотор вредной дирижабли. Рядом солдаты-товарищи из горно-саперного полка. Снег. Мороз. И вкусная, почти сладкая каша.

– Вишь, ты, брат, все и схарчил! – рассмеялся Ной Авраамович.

И ученик увидел перед собой пустую миску.

Хорошая каша! Русская каша в Великий пост!

Александр Гончаров